Главная Пресса ТВ Мечты и сцена народной артистки. Вера Васильева

Мечты и сцена народной артистки. Вера Васильева

E-mail Печать PDF

Замечательная актриса театра и кино Вера Кузьминична Васильева 30 сентября отпразднует Юбилей. С 1948 года она служит в театре Сатиры, награждена Сталинской премией первой степени за фильм «Сказание о земле сибирской», и Сталинской премией третьей степени за спектакль «Свадьба с приданым», она награждена «Хрустальной Турандот» и многими другими премиями.

Вера Васильева: Родилась я в Москве, около Чистых прудов. Я люблю свои Чистые пруды до сих пор и очень рада, что они у нас сохранились красивые. Там был кинотеатр «Колизей», куда я бегала. Потом этот кинотеатр стал театром «Современник». На этих Чистых прудах мои мама с папой катались на коньках. Я стояла всегда около заборчика и смотрела, как они катаются. И мне это так нравилось! Папа работал на заводе шофером. Вроде простой человек и, казалось бы, должен быть грубым, а он такой был у меня нежный. Родился он в деревне Сухой Ручей под Тверью. В эту деревню мы всегда ездили на лето. У нас там не было своей избы, но каждая деревня как родственники. И поэтому все кажутся какими-то родными: тетя Маша, тетя Даша, тетя Прасковья, дядя Сережа. Поэтому каждый говорил: давайте жить у нас. А нас было много: три девочки и мама. Конечно, нам в голову не приходило, что мы бедные. Нам казалось, только так и живут люди. Жили мы в одной комнате все шесть человек, потому что еще родился мой брат. Так вот мы приезжали в Тверь, а тогда – Калинин. Мы доезжали до пристани и потом шли пешком километров восемь. Я помню, что меня мама брала за платье, потому что я была самая маленькая. И она говорила: «Ну, не отставай!» – она такая серьезная была у меня женщина. Без сантиментов.

Папа был очень эмоциональный человек. Когда он читал роман Толстого, сидел за столом и читал, потом снимал очки, вытирал слезы и говорил: «Ай, как хорошо написано! Ай, как хорошо!» – и снова надевал очки и продолжал читать. Я считаю, что в чем-то я похожа на папу. А на маму похожа самодостаточностью. Мне иногда кажется, что даже если у меня совсем ничего не будет, я буду просто жить и радоваться, что есть жизнь, что есть зелень, что есть дети. Мама была, несмотря на эту бедность очень гордая, очень спокойная, очень уверенная в том, что она прекрасна. Папа ее очень любил.

Я всегда жила на Кировской (теперь Мясницкая) улице. Одна из соседок повела меня на детский утренник, на оперу «Царская невеста». Я была так потрясена красотой и настраивающимся оркестром, который был в театре. Эти канделябры, бархат… Я подумала: «Боже мой! Существует такая красота, так как я живу, я так жить не буду. Я, как только вырасту, буду жить только там, на этой сцене, среди этого бархата, этих бронзовых канделябров, и чтобы свечи горели, и чтобы жемчуг был на кокошнике». Я была потрясена совершенно и с той минуты ни о чем другом в жизни не мечтала, как только быть актрисой. Сейчас, смешно сказать, народная артистка СССР, 77 лет, а если подумать, в душе у меня живет все та же девочка, которая все время говорит – неужели я артистка? Какое же это счастье! Вот так я до сих пор отношусь к своей жизни.

- Уважаемая Вера Кузьминична! Мое понимание женственности складывалось благодаря Вашему образу. Только что Вы подтвердили, что Вы из простой семьи. Как Вам удалось показать или составить фантастически аристократический облик?

- Когда я увидела красоту театра, то стала читать очень много театральных книг, очень много журналов о великих актрисах. Это были Ермолова, Комиссаржевская, Элеонора Дузе, Сара Бернар. Я читала, что они играли, потом пьесу и видела, как они умели любить! Какие они были благородные! Как это было красиво! Я для себя так считала: я буду такая же! Так мне хотелось. Когда я окончила театральное училище, то моя рабоче-крестьянская натура была именно такая – упитанная крепкая девка. В душе я была мечтательная, а весь мой физический облик был очень простой. И поэтому мне две роли достались легко: «Свадьба с приданым» и «Сказание о земле сибирской». Потом, когда поступила в театр, я сильно изменилась. Мне потом предлагали роли в кино – председателя колхоза и еще кого-нибудь такого крепкого. Ко мне приходили и говорили: «Ой, это Вы такая стали? А мы думали, что Вы должны быть похожи на Нонну Мордюкову, такая вся крепкая». А я сыграла первую роль Лизочку Синичкину в спектакле «Лев Гурыч Синичкин». Меня пригласили сразу на главную роль, она мне очень подходила. Я специально не худела, но все-таки понимала, что если надеваю длинное платье, то талия должна быть тоненькой, а разговор – благородный. Сами роли организовывали меня. Я к ним стремилась, я хотела быть достойной.

На старости лет мне, к счастью, повезло. Я очень многое сыграла из того, о чем я не мечтала в своем театре. Вы понимаете, когда вы со мной разговариваете, в вашем воображении все так гладко происходит: играю то, играю се… На самом деле моя жизнь в моем театре достаточно тяжелая, потому что Театр Сатиры – это не очень мой театр. Когда появился спектакль «Вишневый сад», естественно, я мечтала бы сыграть Раневскую. Я пришла к Валентину Николаевичу Плучеку, он сказал: «Да ну Вера, если я дам тебе, обидится Нина Архипова и Оля Аросева. Я лучше дам молоденькой девочке – Раечке Этуш». Я лет десять не имела ни одной новой роли. Это очень тяжело. Когда я и эту роль не получила, то очень грустила.

Однажды на каких-то гастролях я встретилась с режиссером Верой Ефремовой из Твери. А у нее шел спектакль «Вишневый сад», и ушла актриса, которая играла Раневскую. Просто ушла из театра. И тогда она мне говорит: «Вы мечтали о Раневской, а попробуйте сыграть у меня в театре». Я стала ездить в Тверь и репетировать с этим коллективом. Когда я сыграла, то почувствовала, что это мое дело, что публика меня чувствует. Я играла 12 лет в этом городе. С этим театром я ездила на гастроли, играла, любила и очень благодарна ему.

- Уважаемая Вера Кузьминична! В продолжение вопроса уже заданного я хотела спросить: у Вас четко прослеживается имидж положительного героя. Трудно это играть? Трудно ли в жизни продолжать эту линию?

- Знаете, мне не трудно, потому что это для меня органично. Бывает, люди спрашивают: Вы когда-нибудь кому-нибудь ответили грубо? Я не ответила грубо ни разу в жизни. Я могу только замолчать, если что-то со мной совершают несправедливое или хамское. Я не понимаю этого. Даже дело не в этом, а те роли, которые мне кажутся в моей жизни удачными, они все были мною. Я играю Раневскую в «Вишневом саде». Я не такая грешная, как она, а может быть наоборот, я не знаю. Вообще, мы ведь не знаем, что в нас есть, правда? Допустим, я там говорила о грехах своих, говорила как от самой себя. Там есть такие слова: «О, мои грехи! Я всегда сорила деньгами, безудержно, и вышла замуж за человека, который делал одни только долги. Мой муж умер от шампанского, он страшно пил, и, на несчастье, я полюбила другого, сошлась». Вот я это прочитываю и что же я чувствую? Что это Раневская говорит? Нет. Я чувствую, что это говорю я. Потом мне стыдно, что в своей жизни я позволила себе сойтись с каким-то человеком, который мною играет. Я имею в виду Раневскую, но это чувствую я. Поэтому я не могу ее представить себе, а я ею живу. «Когда я переехала в Париж, и там он меня бросил, обобрал, сошелся с другой. Я пробовала травиться. Так глупо, так стыдно!» Вот вы можете отличить – это я или Раневская? Мне кажется, что это и я, и Раневская.

Я играла одну отрицательную роль в нашем театре, и говорят – очень удачно. Это был спектакль «Ложь для узкого круга». Ставил Георгий Павлович Менглет. Там разговор был о советской женщине-карьеристке. Когда мне дали эту роль, то Георгий Павлович мне так сказал: «Верочка, великий артист Дикий мне так говорил: кем будем удивлять? Давай удивим тобой. Все считают, что ты, Верочка, хорошая, милая, добрая, скромная, а мы сделаем, что ты – нахальная карьеристка. Нет силы, которая тебя может остановить в достижении своей цели, но во всем ты должна быть обязательно обаятельна». И он говорил еще: «Ты вспомни, какая Фурцева! Какая у нее карьера, какая она женственная: носик курносенький, ножки хорошенькие, фигурка чудесная, вся она такая русская барыня, такая Катя!». Так и я свою Клавдию Бояринову играла очень весело и очень была обаятельна, но себе на уме. И знаете, я в этой роли тоже себя чувствовала хорошо. Значит, все черты нахалки во мне тоже есть. Еще дело в том, что мы сами себя до конца не знаем. Никто. Что нам может преподнести жизнь? Откуда я знаю, какой я была бы, если бы меня при распределении в моем театральном училище послали куда-нибудь в тьмутаракань? Может, я вышла бы замуж за пьяницу? Может быть, у меня было бы четверо детей, и все они ругались бы матом? И какая была бы я? Может быть, забитая, или, наоборот, остервенелая. Тоже неизвестно. Так что какие-то черты мне действительно намного ближе.

Если говорить по жизни, то я нахальной не бываю, но если мне дают роль, которую я понимаю, то я нахожу в себе какие-то ходы, которые мне позволяют: то ли это озорство, то ли это презрение к какому-то грубому человеку. Не знаю, какими-то путями я нахожу ту правду поведения, которая нужна для роли. Но плохих женщин я сыграла мало, а хороших много. И они мне очень нравятся, я их люблю. Сейчас я играю в спектакле «Таланты и поклонники» Домну Пантелевну, которая мечтает, чтобы дочка ее хорошо жила, а денег нет. И я такая вся хитренькая-хитренькая. И я все время говорю, что «платьишка нету к бенефису. И денег тоже нету. И вот жду, когда мне дадут – не дают». И ничего в этом такого плохого нет. Допустим, с князем я разговариваю, и он говорит: «Нет, актриса так жить не должна». А я говорю: «А где же жалованье такое, где же взять-то?» А кто знает, может, я такой и была бы, если бы у меня была дочка. Если бы я была нищая. Я не знаю. Я не прокурор своих ролей. А я адвокат. Я обычно защищаю и для себя внутренне считаю, что жизнь довела ее до того, что она стала такой.

- Дорогая Вера Кузьминична! Вы производите впечатление человека спокойного и умного. А Вы знаете, что такое настоящая страсть?

- Я не знаю страсть ли, но любовь – да, любовь я знала. Это любовь, которая была у меня не могу сказать несчастливой, она была в какой-то степени счастливой. Потом я рассталась и мой муж, который меня, мне кажется, спасал от моей любви, за что я ему была благодарна... Потом, с годами, я его очень полюбила. Любить – это хорошо, даже если это очень печально. Я всегда помнила свою боль. Мне это давало возможность играть искренне.

А страсть я играла в одной пьесе. Я играла пьесу «Блажь» Островского в Новом драматическом театре. Ставил спектакль молодой режиссер Андрей Сергеев. Очень талантливый. Он и художник, и режиссер. По роли я должна быть влюблена в молодого человека, приказчика. Его играл молоденький артист Денис Беспалый, ему было 25 лет. Мне было 73. И я народная артистка, солидный человек. У него ручонки дрожат. Я тоже дрожу. Играть-то надо. А моя героиня – женщина в возрасте, но моложе, чем я. Я сценически выглядела хорошо очень, на то, что нужно для этой роли. Я чувствительный человек. Я стояла на коленях перед молодым человеком и говорила: «Я в своей жизни никого никогда не любила, я ничего не испытывала. Вы для меня и жизнь, и все на свете». Я так объяснялась, и тут мне молодой режиссер говорит: «Вера Кузьминична, не надо так объясняться. Вас все равно никто не пожалеет, потому что ему – 25, а ей уже достаточно много. А вы должны играть капризную женщину. Это ее каприз как будто бы».

Я подумала: какой же он молодец! Ведь если на старости лет кого-нибудь полюбишь, как же стыдно-то будет, правда? Я поняла, что она закрывается этим. Я стала говорить так: вы для меня все на свете… я никого не любила, я вот так захотела. А на самом деле ей страшно, что он почувствует, что она по-настоящему его любит. Люди плакали, они понимали, что это не только смешно. И мне не хотелось ее осуждать. Представьте себе женщину, которая действительно ни разу в жизни никакого чувства не испытала, а режиссер ставил так, что мальчик притворяется хорошо влюбленным. И поэтому она вся в растерянности. Кроме того, там я пела арии «Травиаты». Такая вся нежненькая. Я себя смешной не чувствовала. Я поняла, что в женщине так много бывает намешано. Непросто мы любим. Иногда любим под видом того, что мы вообще не любим, даже разговаривать не хотим с этим человеком. Страшновато: себя откроешь, а тут довольно равнодушно на тебя посмотрят. Мне в этой роли удалось быть очень разной.

- Попадали Вы в ситуацию, когда Вы были растеряны, в ситуацию на сцене, которую Вы не предвидели. Такая история не была с Вами?

- У меня такой истории не было, но Андрей Миронов был очень смешливый. Когда мы с ним играли спектакль «У времени в плену», то я там играла его жену, а он такого революционера. Миша Державин, который выходил на сцену в виде офицера, любил его смешить. Он вставал спиной к публике и лицом к Андрею, и открывал свой китель – там он приклеивал волосы. Такая волосатая грудь. И Андрюша говорил: «Сволочь, сволочь, зачем ты меня смешишь?» Я так пугалась, что он не сможет собой владеть, что становилась каменная и серьезная. Потому что с ним просто истерика. Я всегда была на стороне публики, чтобы она ничего не заметила, я излишне серьезно наигрывала. А со мной, пожалуй, смешного на сцене не было.

- Вы работали с необыкновенными партнерами. Об одном из них Вы уже упомянули. Об Андрюше Миронове. Расскажите о Папанове, о Пельтцер...

- С удовольствием! Знаете, так получилось, что когда я вышла замуж за своего Максима, за Владимира Ушакова, он жил в общежитии. У него была чудесная комнатка в шесть метров. Она была дивно обставлена, потому что мой муж обладает большими хозяйственными талантами. Он умеет как-то красиво все сделать. Я не очень, а он – очень. Мы приехали в общежитие, свадьбы у нас не было, потому что мое замужество было очень неожиданное. Он приехал к моим родителям домой и прямо сказал: «Если ты согласишься быть моей женой, я войду в дом, не согласишься – я не войду». Я понимала, что это уже окончательный разговор. Я сказала ему, что мы поговорим. Он вошел и сказал: «Я женюсь на ней. Вера согласна». Поехали в общежитие. Приехали, что у кого было поесть достали. А у него была бутылка шампанского и букет цветов. И стала я жить в этом общежитии. Я помню, как он относился ко мне очень нежно и возвышенно. Он решил, что у меня должна быть домработница. Анна Ивановна, бывший повар, замечательно готовила. В общежитии жили Татьяна Ивановна Пельтцер со своим отцом Иваном Романовичем, знаменитым артистом, Толя Папанов со своей женой Надей Каратаевой. Анна Ивановна хотела готовить только дичь или взбивать сливки. Она говорила: «Когда я это делаю, все из кухни должны уходить». А так как у нее было плохое зрение, то она взбивала, перья летели, потом она уходила, и после приходила Татьяна Ивановна. Она говорила: «Вера, иди, убирай за своей Анной Ивановной!». Я приходила и начинала убирать каждое перышко. Татьяна Ивановна человек грозный, она у нас была вроде коменданта. Конечно, то, что она безумно талантливая, ясно по фильмам, которые у нее были. Человек она была одинокий, но жила весело. У нее была подружка Валентина Георгиевна Токарская, тоже актриса, когда-то красавица, снималась в фильме «Марионетки» и была на уровне Марлен Дитрих. Они частенько играли в карты. Мой муж наблюдал, как они играли. Они всегда очень ругались, и друг друга называли «старая дура» и покрепче. Но ругались очень весело, они не ссорились. Нам было очень жалко, когда Пельтцер ушла к Захарову в «Ленком». Она играла у него роскошно, получила массу комплиментов. Но характер у нее был крутой. К сожалению, склероз, который у нее был, мешал ей играть. Театр за ней ухаживал, жила она очень хорошо и прожила большую жизнь.

- Вера Кузьминична, Вы верите в судьбу, линию жизни?

- Да, верю. У меня такое чувство, что если я совершу хоть один плохой поступок, то мой ангел хранитель от меня отвернется. Я считаю, то, что мне пришлось по 15 лет ждать ролей, и я не роптала, то Бог мне послал Раневскую, Кручинину, Филумену Мартурано – эту блажь. Я очень суеверна. Я верю в справедливость божью. Но не могу сказать, что я религиозный человек. Я родилась в советское время, в церковь не ходили, но всегда и бабушка и папа говорили вещи, которые полагается христиански добропорядочному человеку проповедовать: честность, доброта, желание чтобы людям, находящимся рядом с тобой, было лучше, а не хуже.

- Вера Кузьминична, Вы только что говорили, что мало ролей. Вы скромный человек, а не пробовали ли Вы сопротивляться этому? Или уйти в другой театр?

- Вы знаете, уйти нельзя. Во-первых, потому что жизнь в целом прожита, и она достаточно хорошая, я много сыграла хороших ролей. Потому роптать – грех. Кроме того, в моем возрасте я просто никому не нужна. Ни в каком театре, там есть свои женщины, которые ждут-ждут-ждут каких-то ролей. Я не могу сказать, что ко мне плохо относятся, но театр – это такой организм. Конечно, если бы был характер, то, наверное, что-то получалось бы, но нету. О чем должен думать руководитель – о репертуаре в целом, чтобы была какая-то линия театра, а я ведь не очень сатирическая актриса. Поэтому строить на мне сложно.

У меня был один замечательный спектакль, который шел шесть лет. Это мой бенефис «Священные чудовища». Там я играла, на мой взгляд, хорошо. И рецензий было много и публики. Если я хотела, чтобы кто-нибудь стал навеки моим другом, то говорила «приходите на "Священные чудовища"». Не было человека, который бы посмотрел этот спектакль и сказал бы «ничего». Все говорили, что это потрясающе. Но это не очень для нашего театра. Это, скорее всего, психологическая драма и очень изысканная. Я играла французскую примадонну, которой муж изменяет, а потом она, благодаря воле, уму и дерзновенности, побеждает соперницу, муж возвращается. Все у нее становится хорошо. Эту роль я играла с наслаждением и с безумной печалью рассталась. Расставаться с ролями, как с настоящими людьми. Когда у меня снимают хоть какой-нибудь спектакль, я его больше не играю, (я в жизни редко плачу и, в общем-то, не плачу), душа моя вся изливается кровью. Я просто больная, когда я должна расстаться. Главное, что я храню все костюмы своих любимых ролей. Мне некуда их деть, но я не могу расстаться со шляпой, с платьем с юбкой, или пеньюаром. Но к этому надо мужественно себя готовить. Выхода нет, но это печально. У меня такое ощущение, что я в театре очень уважаема и мало нужна. Так что все хорошо, но не очень.

- Уважаемая Вера Кузьминична, не могли бы Вы рассказать нам о работе над спектаклем «Женитьба Фигаро»?

- Это был замечательный период. Все были влюблены: в спектакль, в Плучека, в роли, и друг в друга. Мы репетировали с наслаждением. Это была не работа, а сплошное любовное свидание. Все было весело, очаровательно. Костюм, который мне мерил Слава Зайцев, он впервые делал тогда. Он так мерил эти костюмы, что как только я из надела свое платьице, я подумала: «Господи! Да мне и играть не надо ничего!». И ручки встанут так, и мушка здесь будет, и вся я буду такая куколка очаровательная. И также Сюзанна, и в это время музыка Моцарта. И в это время Андрюша, который чуть-чуть влюблен в Нину Корниенко, чуть-чуть кокетничает со мной, потому что Андрюша даже женщине в сто лет будет целовать ручку так, будто бы она примадонна, как будто бы она красавица. Каждая женщина всегда чувствовала с Андреем Мироновым, что она очень хороша, очень мила, очень обаятельна. И Плучек, который, закатываясь смехом, рассказывал нам про Мейерхольда, а он был учеником Мейерхольда, и влюбленно к каждому относился. Не было ни одного оскорбительного замечания. А уж когда сыграли, да когда был огромный успех, то было сплошное счастье, так что «Женитьба Фигаро» – это гимн счастью, любви, влюбленности, красоте, это очарование совершенное.

- Вера Кузьминична, Вы обещали рассказать о совместной работе с Анатолием Папановым…

- Толя Папанов очень сложный человек, как мне кажется. Он прошел войну. На мой взгляд, из простой семьи, хотя я никого из его родных не видела. Человек он очень остроумный, невероятно талантливый, на репетициях так смешил, что все говорили «Толя, перестань, мы больше не можем». А мы с ним однажды репетировали «Ревизора». Он играл городничего, а я городничиху. Нахальную. Когда мы репетировали, то все было хорошо. На премьере он так волновался, что у него руки ходили ходуном. Великий артист, а так волновался! Иногда он обижался на наш театр, что на него специально не ставят, а ему давали прекрасные роли. Это не то, что он приходил и говорил – я хочу сыграть то-то и то-то, – и ему бы ставили. Этого не было. Брали пьесу, находилась для него роль, и он ее великолепно всегда играл. «А для Андрея Миронова, конечно, возьмут и "Гамлета", и "Горе от ума", а мне – так… ну, я буду подыгрывать», – шутил он. Он Андрюшу очень любил, и они часто вместе выступали. Он немножечко любил выпить в молодости. И было сложно его жене Нади Каратаевой. Она и сейчас у нас работает, хорошая актриса. Она однажды заперла дверь в общежитии, и он стучал-стучал и кричал: «Надька, открой! Пить больше не буду!». Потом он дал клятву, когда понял, что он очень талантливый, что не будет пить, и ее выполнил. Вот что значит любовь к театру.

- Вера Кузьминична, как Вы считаете, какое Ваше театральное амплуа?

- Я считаю, что в молодости я была лирической героиней, а в старости надо приспосабливаться к жизни. Потому что сказать, что я смешная старуха, не могу. Может быть, найдется какая-нибудь тургеневская женщина, у которой какое-то было прошлое. Я с удовольствием играю в «Талантах и поклонниках» маму, Домну Пантелеевну. Все равно играю очень по-своему. Ее играют очень смешно. У меня это не получается, но я ее играю жизненно. Я исхожу от своего взгляда на жизнь, поэтому мне и трудно. Мне близка именно такая мама, которая любит театр, которая дочке своей со всей искренностью говорит о том, что может быть погрешить немножко, но зато ты будешь артисткой. Житейская такая женщина. Не амплуа, которое смешит, а женщина, которая прожила тяжелую жизнь и дочке своей добра хочет, хотя с грехом некоторым.

- Вера Кузьминична, какие Вы песни любите и поете, какая музыка Вам нравится, и как Вы относитесь к современной музыке?

- Я очень люблю старинные романсы. Когда у меня бывает в театре по роли возможность что-нибудь спеть, я с удовольствием пою. Я люблю классическую музыку. Не всю. Я люблю больше романтиков: Шопена, Рахманинова. Люблю Чайковского. Из композиторов оперных я очень люблю Верди. И всегда вспоминаю свою «Травиату», потому что во время войны филиал Большого театра оставался в Москве. Они пели и представляли «Травиату». Я бегала на эту оперу раз 13. И всегда рыдала. Современные песни есть, конечно, хорошие. Конечно, я удивляюсь на огромное количество молоденьких хорошеньких девочек, которые очень красиво раздеваются и мило поют, и что все их называют звездами. На мой взгляд, звезд не так много, но, конечно, есть и очень талантливые. Мне нравится, когда есть слова все-таки, когда не одно и тоже там говорят.

- Уважаемая Вера Кузьминична, поделитесь с нами секретом Вашей молодости?

- Спасибо за добрые слова. Насчет молодости – это такое сложное слово, но хотя бы быть непротивной, потому что возраст делает не то, что нам хочется. Только любовь, только любовь к зрителю, к ролям и к возможности работать. Как только представлю себе, что я вся осела… Я не умею жить без театра, я стараюсь, чтобы я была его достойна, как это было в детстве, когда мечта влекла. Так и сейчас, я бы очень хотела, чтобы появилась бы роль в моем возрасте. Я живу с надеждой, что я пригожусь, а для того чтобы пригодится, надо быть лучше. Если начинаю полнеть – ем поменьше. Я вам желаю жить, любить, радоваться, обязательно сделать все вокруг себя добрее, потому что уж слишком много жесткого, тяжелого, прагматичного. Порадуемся хоть немножечко вечному, а вечное – это любовь. Дай Бог!